22:06 

Сборник зарисовок "Витражи", часть 1

S. Kaspij
Я не верю в страшные сказки.
Название: Витражи
Автор: Синий Каспий
Пэйринг: Sebastian/Ciel
Рейтинг: чаще PG-13
Жанры: разнообразные
Предупреждения: OOC, Underage, AU.
Описание: Сборник зарисовок. Воздушных, волнующих, волшебных.
Публикация на других ресурсах: Запрещено.
Примечания автора: В скобках указано, если зарисовка относится к какому-то из других моих произведений. Все они по определению пост-эпиложные.

СБОРНИК РАЗДЕЛЕН НА ДВЕ ЧАСТИ (ибо ограничение знаков). Часть 2 - тык

Я помогу

Ночь.
Мои шаги не слышны, а выражение лица скрадывается тьмой, опутавшей поместье.
Оно спит уверенно и безмятежно. Однажды созданное мыслью и силой моею из пепла, крови и смерти.
Ты чувствуешь это прикосновение тлена каждый миг, но молчишь.
Ты привык настолько, что даже сон твой спокоен. Ты привык настолько, что думаешь, будто здесь безопасно. Для тебя – да.
Проникаю в спальню размытой тенью, замираю седым бликом луны на простыне.
Дыхание медленное и глубокое. Ты спишь так, словно невинен.
Бросаю короткий взгляд на тяжелые шторы, и ткань тихо скользит в сторону, позволяя холодному бледно-синему свету положить тень от ресниц на твои щеки.
Застываю на миг дымным клубом в изножье постели, не в силах отвести взгляд от твоих черт. Слишком много в них сейчас чистоты. Кажется, будто и не отравленной вовсе.
Я жду. Не в первый и далеко не в последний раз. Предвкушение плещется у самого края, делая мою фигуру расплывчатой, лишь глаза алыми каплями мерцают. Ты бы испугался, увидев. Но не увидишь.
Наконец дожидаюсь – твое лицо темнеет, хмуришься, и тонкие пальцы бессмысленно, в попытке защититься, комкают одеяло.
Ты не сбежишь. Никогда не получалось.
Концентрированная тьма простирается над твоей головой, укрывая собою от лунного света.
Я помогу.
Кошмар мрачен и зеркально похож на предыдущие.
Выношу тебя из особняка на руках, представляя под ногами тропинку из белого хрусталя. Позволяю ветру подняться и скрыть в густом черном мареве догорающий дом. Ты прижимаешься ближе, привычно и устало пряча глаза.
Из ночи в ночь наш путь повторяется.
Берег озера серебрится, листья камыша разрезают прозрачную синь на тонкие полосы, и лес живой стеною возникает позади, отрезая от кошмара, оберегая, исцеляя.
Тропинка узкой лентою уходит в воду. Выверенным жестом опускаю тебя на землю, движением кисти расцвечиваю гладь озера самоцветными брызгами — и яркие отсветы на твоем лице кажутся частицами карнавальной маски.
Ты впервые за ночь улыбаешься. Робко и немного неуверенно.
Подходишь к самой кромке, опускаешь руки в воду. Затем резко встаешь и наблюдаешь, как сотня мельчайших брызг разлетается жемчужными бабочками. И молчишь.
Остаюсь за спиной, взмахом руки приглашая сияющую луну выбелить пряди твоих волос. Вплетаю в небо отражения звезд, рисую изумрудной краской мягкий травяной ковер, белоснежными росчерками с тихим всплеском из воды взмывают лебеди. Водяное полотно искрится серебром и золотом, постепенно вытесняя остальные краски.
Я продолжаю творить грезы, встающие перед тобой волшебной чередою.
Окрашиваю небо радугой, дождем и снегом, выпускаю из глубин твоей памяти жаркое лето, из своей — величественные горы, ветреные фьорды и вечные леса.
Я показываю тебе сказку, созданную только для тебя.
И ты улыбаешься все чаще. И молчишь.
Солнце обжигает мою тьму – время на исходе.
Возвращаю нас к озеру и, тихо набросив на твои плечи прощальную шаль из цветов, ухожу.
Ты не оглядываешься.
Четверть часа спустя я вхожу в твою спальню вновь.
Щуришься, просыпаясь. Бурчишь и недовольно требуешь чай.
Ты никогда не вспомнишь. Не сможешь.
Но когда-нибудь я помогу.

31.03.15.


Ты протягиваешь мне руку

Я начинаю чувствовать их в тот самый миг, когда ты протягиваешь мне руку.
Спина странно ноет, лопатки тянет вниз что-то безумно тяжелое. Ощущение непривычное настолько, что я оглядываюсь за плечо, и ожидаемо ничего не нахожу. "Наверняка последствие контракта", — так я думаю.
Ступая по обезображенным трупам, краем глаза улавливаю белоснежное пятно в центре моей недавней клетки. Мимолетно удивившись этому осколку чистоты, выбрасываю воспоминание о нем из головы.
Боль в спине не проходит ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Я не решаюсь обратиться к тебе. Только ложусь спать раньше обычного, подолгу пытаясь найти удобное положение на кровати.
В день убийства мадам Ред между лопаток будто вонзают раскаленный стержень.
На мостовой, в уличной грязи я вновь замечаю неестественно-светлые блики. На сей раз успеваю воочию пронаблюдать, как два ослепительно-белых пера пропитываются водой из луж и медленно истаивают, оставляя после себя едва уловимый искрящийся флер.
Ты, если и видишь, молчишь. Я запрещаю себе задумываться о преходящих странностях и рассеянно почесываю край лопатки.
Осознание приходит, когда легкость за спиной становится ощутимой.
Я по-прежнему ничего не вижу.
Порой перья не появляются. На кладбище у могилы Мэри, например, и на устроенном для детского дома празднике.
А иногда опадают десятками. После дела о цирке боль раздирает спину стальными когтями, в пламени оскверненного поместья сгорают измазанные в ярко-алой крови маховые перья. С первого взгляда ясно — слишком крупные и у самых кончиков льдисто-синие.
Кровь реальна и эфемерна.
Ты по-прежнему не замечаешь.
Я долго размышляю над этим, царапая выдуманную память.
Пока однажды, проснувшись в предрассветный час, не выбираюсь тихо из постели, боясь потревожить тебя ненароком, и не ощущаю вдруг за спиной ошеломляющую легкость.
На мятых простынях кровавые разводы чередуются с воплощениями святости, особенно контрастно смотрясь в твоих волосах.
Подхожу к зеркалу. Первый луч солнца освещает мое бледное лицо, и внезапно я вижу их — широкие, сильные, светлые, они распахиваются за спиной и словно освещают спальню благодатью. Последний дар, последний шанс, последний выбор.
Смотрю, зачарованный, осознавший, уничтоженный.
А потом слышу твой шепот и улыбаюсь. Закрываю глаза. Чувствую, как, мягко очерчивая фигуру, вокруг меня плотным облаком осыпаются перья — снова, добровольно, окончательно.
В зеркальной глади отражается человеческий мальчишка.
Ты протягиваешь мне руку.
Удовлетворенно вздыхаю и возвращаюсь в постель, небрежным жестом смахнув на пол не успевшее растаять последнее сверкающее перо.

01.04.15.

Убежище

Дуб был старым. Думаю, он был старым уже тогда, когда появился на свет мой отец.
Он рос в глубине парка, вдали от главных троп — тех, по которым принято совершать вечерний променад, наслаждаясь облагороженным видом чайных роз.
Ветви его мощными канатами уходили в небо, образуя плотный лиственный купол. На высоте около трех ярдов ствол расщеплялся, и получившееся углубление было достаточно пологим для того, чтобы в нем мог со всеми удобствами расположиться среднестатистический отрок.
Дуб был моим тайным убежищем с той самой секунды, как я впервые смог на него вскарабкаться. Помнится, мне едва исполнилось восемь.
Я сбегал под занавес широких листьев каждый раз, когда казалось, что воздуха начинает не хватать.
Конечно, поначалу причины были детскими: случайно разбитая ваза и разумное опасение выговора, неудачи в науках, ссора с Элизабет, запрет самостоятельной конной прогулки и другие подобные мелочи.
Со временем я стал приходить туда и для размышлений. Почему-то при абстрагированном созерцании теплой, нагретой солнцем коры и разнообразных оттенков зелени думалось не в пример лучше.
Порой я даже умудрялся заснуть, убаюканный шелестом листвы и мелодичным пением птиц.
Дуб был моим маленьким островком спокойствия в этом безумном мире.
...После возвращения в поместье впервые я пришел к нему в день принятия титула. В то время ты еще не слишком яро следил за моими перемещениями, и, пока они ограничивались фамильными землями, на свободу не посягал.
Помню, тогда я не меньше получаса просто стоял и смотрел на дерево, прокручивая в голове связанные с ним воспоминания и прощаясь. Я был уверен, что никогда больше не поднимусь на свое место в переплетении ветвей. Я был уверен, что больше не достоин. Прошлая жизнь окончательно истлела в тот миг.
Спустя два года, осенью, в премерзкий дождливый вечер я вернулся. Не обращая внимания на скользкие от воды ветки, порвав рукав рубашки и поставив пару заноз на ладони, забрался в свое убежище в отчаянной попытке забыться. Я просидел там до тех пор, пока не перестал в грязной зелени и мерзлой земле видеть разводы алого.
Следующим летом привычка к подобному уединению вновь укоренилась в моей душе. Не знаю, что думал об этом ты, однако по каким-то своим соображениям никогда не приближался к дубу ближе, чем на пару десятков ярдов, а то и больше, и единственно затем, чтобы, махнув рукой, позвать в дом с наступлением ночи.
В какой-то момент я стал приходить к дубу чаще. На то было много причин, и ни об одной ты, мой личный надсмотрщик, не должен был узнать. Тогда убежище стало еще и тайником мыслей, желаний и чувств.
Апогей наступил в мое шестнадцатое лето. День выдался ужасным в той степени, когда смысл собственного существования неумолимо исчезает, а огрехи в поведении позволяют самому близкому существу узнать сокровенную и крайне интимную тайну, касающуюся по воле случая именно этого существа.
В тот день привычные птичьи трели вызывали приступы панического ужаса, а шепот листвы чудился полным насмешки. Впервые я свернулся в углублении так, чтобы снизу заметить меня было невозможно. Глупая попытка, я знал это, но рациональная часть сознания пребывала в недееспособном состоянии.
Я лежал, зажмурившись и стиснув зубы, чтобы не выпустить наружу случайно ни единого всхлипа. Не пристало.
Полагаю, я пролежал бы долго, желания возвращаться в особняк не было ни малейшего.
Однако неожиданно почувствовал тень на своем лице, ощутимую даже с закрытыми глазами.
Ты висел совсем близко, вцепившись отросшими когтями в дерево, и беспокойство на твоем лице постепенно сменялось нежной и немного задумчивой улыбкой.
Я долго вглядывался в твои глаза, прежде чем неуверенно улыбнуться в ответ.
...В последний раз мы приходим к дубу спустя полвека — своеобразная памятная дата. Долго стоим внизу, не решаясь привычно устроиться среди ветвей: дерево умирает, большая часть кроны высохла, и редкая листва не смогла бы скрыть теперь и мою юношескую фигуру, не говоря уж о твоей. Не говоря уж об обеих.
Поэтому мы только смотрим, переплетя пальцы рук.
Когда мы уходим, я оглядываюсь.
Окидываю убежище взглядом и мысленно благодарю его — маленький островок спокойствия в этом безумном мире, подаривший мне счастье.
В кармане твоего пальто, заботливо укутанный в платок, лежит желудь.

02.04.15.


Латте
Привет от мира «Прочти в моих глазах». Пост-эпилог.


Я просыпаюсь на рассвете. Шторы на окнах достаточно плотные, чтобы и полуденное солнце не потревожило твой сон, и все же я просыпаюсь, безошибочно определяя восход.
Ты лежишь лицом ко мне, и твое дыхание легкими мазками ложится на мою руку. Замираю, вновь ловя себя на мысли, что совершенно зря поддался слабости и завел дурную привычку спать по ночам. Ведь мог бы смотреть на тебя гораздо дольше.
Лицо твое сейчас расслабленно и безмятежно — еле удерживаю себя от того, чтобы не очертить его неверяще кончиками пальцев.
Прошло два с половиной года, а мгновения недоверчивого изумления случаются до сих пор. И думаю, никогда до конца не исчезнут. Твое прощение и принятие — драгоценное чудо.
Внезапно ты хмуришься и утыкаешься носом мне в плечо. Не выдерживаю — осторожно провожу тыльной стороной ладони по твоей щеке. Улыбаешься и вздыхаешь во сне.
Хочется обхватить тебя руками, прижать к себе и, тихо шепча в макушку о том, как сильно ты мне нужен, никогда не отпускать.
Но будить тебя сейчас — жестоко.
С поражающей человеческое воображение ловкостью выбираюсь из постели, спускаюсь на первый этаж.
Здесь шторы распахнуты и дымчато-розовый свет распыляется в воздухе, делая очертания предметов размытыми и эфемерными.
Открываю дверь на террасу, окидываю взглядом сонный город. Еще очень рано: сиренево-лиловое марево окутывает горизонт, растекаясь акварелью по небесному холсту. Воздух прозрачен до звона. Утренний ветер обдувает лицо, даря удивительно человеческое ощущение свежести.
Неслышно ступаю на кухню, принимаюсь за размеренный утренний ритуал — создание самого лучшего латте. Поначалу ты стойко отражал мои попытки следить за домом. К счастью, путем обстоятельных убеждений я смог добиться своего. Слишком сильно хотел заботиться о тебе, невыносимо желал вновь стать константой твоей жизни.
Аромат идеально сваренного кофе тревожит даже мое обоняние, а высокая пенка выглядит весьма аппетитно и служит прекрасной канвой для запечатления сегодняшнего утра. Череда разноцветных сиропов дрожащей границей между землей и небом ложится на кремовое полотно, а теплый белый шоколад завершает картину, превращаясь в неясные облака.
Дополняю поднос парой тостов с фруктовым джемом (у тебя совершенно испортился вкус, но я медленно и верно меняю его к лучшему: раньше на завтрак была яичница с беконом — верх небрежности по отношению к своему здоровью) и, задумавшись над выбором цветов (тоже головная боль: белые розы больше не в почете, никогда не угадаешь, что придется по душе в следующий раз), не сразу слышу тихие шаги.
Ты обнимаешь меня со спины, вжимаясь лицом между лопаток, и я застываю на середине движения.
— Зачем проснулся так рано? — укоризненно спрашиваю, мягко разворачивая тебя к себе.
Смотришь на меня, чуть прищурив глаза, и неожиданно серьезно отвечаешь:
— Без тебя холодно.
Устранение этого недоразумения мгновенно оказывается первостепеннейшей задачей.
До кофейного рассвета ты добираешься спустя несколько часов и выпиваешь его холодным, довольно жмурясь.
И я понимаю, что нарисую завтра.

03.04.15.


Слабость

Демон ненавидел собак. Больших и компактных, охотничьих и декоративных, длинношерстных и не отличающихся обилием шерсти, тихих и шкодливых — любых.
Он не любил их черно-белое зрение, предельно ясно формулирующее собачью суть.
Он терпеть не мог их нрав — слишком добродушный, слишком человеколюбивый, слишком терпеливый.
Он презирал их самую главную слабость — преданность.
Вся демоническая сущность сопротивлялась, когда на глаза попадалась собака с хозяином. Столь низким казалось вилять хвостом в попытках рассмешить, по команде приносить тапки и защищать неразумных человечков от опасности.
Иное дело — кошки. Этими благородными, гордыми и независимыми созданиями демон восхищался.
Они обладали идеальной внешностью, приходили, когда хотели, привязывались, когда это выгодно, и считали людей своими "питомцами". И при случае не побрезговали бы полакомиться человеческой тушкой после ее смерти.
Они были очень похожи на него.
Демон искренне верил в это до тех пор, пока не поймал себя на мысли, что руки сами тянутся лишний раз поправить бант на шее Сиэля, что ярость внутри находит выход исключительно на врагов графа, а память по одному лишь взгляду синих глаз немедленно подбрасывает лучшие рецепты пирожных. Не говоря уж об ужасающем желании, которому оказалось невозможно сопротивляться — всегда, ежедневно, ежечасно быть подле хозяина. Даже когда тот приказывал обратное.
Демон ненавидел собак.
Но незаметно для себя перенял их главную слабость.
И, баюкая на руках Сиэля, прикасаясь к нему с робеющей нежностью, с неверием встречая ее отражение в глазах напротив, он ни капли об этом не жалел.
Для одного-единственного человека можно было стать кем угодно.

09.04.15.

Лестница

Я иду медленно, обдумывая каждое движение, словно вспоминая, каково это — двигаться.
Лестница широкая — парадная. Цвет ее, изначально медово-янтарный, менялся на моей памяти не меньше пяти раз. Для этого тебе достаточно было щелкнуть пальцами.
В ней ровно двадцать одна ступенька, и каждую из них укрывает плотный ковровый ворс темно-лавандового цвета. Этот оттенок, равно как и всю гамму прихожей, подбирал тоже ты.
Поручни идеально-гладкие и почему-то пахнут нагретой на солнце смолой. Я провожу по одному из них ладонью, на мгновение согревая дерево своим теплом.
Балясины почти классической формы и в неверном пламени свечей отливают золотом.
Десять ступеней позади. За ними следует небольшое плато, и я, ступая на него, невольно вспоминаю, как в детстве самым ярким желанием было хоть единожды скатиться по перилам этой лестницы. Горько усмехаюсь, отметая разорванные лоскуты непризнанной памяти.
Рука скользит дальше, служа дополнительной опорой для тела, помимо ног. Те сейчас ватные и вряд ли справятся со спуском самостоятельно.
Я знаю, что ты следуешь за мной. Спина постепенно окутывается мглистой тьмой, и кожа покрывается мелким холодным потом.
С каждым шагом ощущаю, как длинные черные когти подбираются все ближе. Они незримо присутствовали всегда, с первой секунды, но раньше казались скорее оберегающими. Наивно.
Вот-вот они сомкнутся на моей шее.
Волосы на макушке — ясно чувствую это — обдает твоим дыханием. Оно тяжелое, пряно-горькое, с неприятным запахом серы — уже совсем нечеловеческое.
Еще пять ступеней позади. Никакая жизнь перед глазами больше не проносится — незачем и нечего вспоминать, не о чем печалиться, не о чем жалеть.
Единственное, что пылает сейчас в душе жемчужным светом — это гордость. Лишь она не дает подломиться ногам, лишь она заставляет спускаться. Несмотря на то, что я прекрасно знаю, что ожидает меня внизу.
Отчасти чувствую облегчение. Как бы малодушно не прозвучало, но перспектива исчезнуть окончательно необъяснимо привлекает. Особенно если под "окончательно" подразумевается промозглая, безразличная ко всему пустота. Пустота для меня означает покой.
Не знаю, какую душу ты желал получить, демон. Возможно хотел, чтобы я сопротивлялся до последнего и яростно пытался отсрочить кончину. Прости, не выйдет.
Придется тебе обойтись пресным ужином с отчетливым привкусом равнодушия. Едва ли крошечная алая искра будет заметна в этом тумане, разве что оставит сладковато-острое послевкусие. Ты будешь удивлен.
Три ступени. Леденящий холод подбирается ближе — изморозь ложится на ресницы, а плечи покалывает от предчувствия прикосновения. Еще немного.
Отчего-то вдруг хочется улыбнуться по-настоящему. Просто так, провожая факт своего существования в бесконечность. Мне даже не больно — искра на удивление хорошо сводит на нет детский порыв обернуться. Она упорно и безрассудно полыхает надеждой, и задавить, сжечь ее я не в силах.
Пусть. Послевкусие будет чуть слаще. Я люблю сладкое.
Одна ступенька. Ловлю себя на том, что не сдержался и все-таки улыбаюсь.
Закрываю глаза, ощущая мгновенно усилившиеся, удушающие объятья твоей тьмы.
И делаю шаг.
К сожалению, ты оказываешься более глазастым, чем следовало.
Покой в "посмертии" мне только снится. А ты не устаешь меня будить.

09.04.15.

Ты

А это привет от "Теории Истины". Так же пост-эпилог. И автора слегка... унесло.

— Дурацкая идея, — тихо шепчу я, нервно оглядываясь по сторонам.
Ты улыбаешься и качаешь головой, успокаивающе касаясь пальцами моей ладони.
— Ты согласился, — отвечаешь непримиримо и непреклонно.
Боишься, что я передумаю. Будто я вообще могу.
Кажется, ты до сих пор не веришь мне. Но если для тебя это действительно важно…
— Я помню, но все это... — обвожу взглядом вокруг и приподнимаю брови, намекая на несуразность обстановки. — Немного слишком, тебе не кажется?
— Глупости, — отрезаешь ты и, на мгновение отвлекшись, замечаешь кого-то за моей спиной. Киваешь, приветствуя с таким довольным видом, что я едва подавляю порыв обернуться. Потом вспоминаю, что зрение не обязательно и таки узнаю, кого ты вниманием не обделил. Ха, так и думал, Варахиил. Вот же спелись с ним.
— И чем тебя не устроила Ирландия, скажи на милость? — морщусь, поймав лицом яркий солнечный луч. Отражаясь от витражей, он становится разноцветным и, вопреки моей природе, слепит глаза. — Тихо, пустынно, зелень и ветер. Чего еще надо?
— Ты бы еще Пальмиру вспомнил. Там тоже тихо, пустынно и ветер, разве что зелени нет. А в Ирландии все не поместились бы.
Да, кто бы мог подумать, что в тебе умер светский лев?
— А Британия чем плоха? — скорее с любопытством, чем удрученно интересуюсь я. Какая разница, в конце концов?
Закатываешь глаза и недовольно цокаешь.
— Твоя Британия и так в печенках уже сидит.
Высказывание до того неожиданное, что я отшатываюсь. Краем уха слышу взметнувшийся по стенам взволнованный гул.
— Ты что, передумал? — мгновенно меняешься в лице, и теперь закатываю глаза уже я.
— Нет. Хочешь, давай, я не против, — обреченно отзываюсь, возвращаясь на место.
Твое лицо каменеет. Черт побери, мы тут теперь вечность простоим, ну кто меня за язык тянул?!
— Хочешь сказать, что это одолжение? — нехорошим тоном начинаешь ты, и я измученно стону.
Рокот вокруг из обеспокоенного переходит в заинтересованный.
— Ты прекрасно знаешь, что нет, Себастьян, — пытаюсь произнести спокойно, но раздражение все-таки вырывается — слева у какой-то статуи отлетает рука. — Ты ведь помнишь, как я не люблю массовые сборища, да и выступления на бис — не мой конек. Но, заметь, я все-таки согласился!
— Тогда перестань стоять с таким видом, будто я тебя украл и насильно притащил сюда!
— Так ты ведь и украл!
— Не сделай я этого, ты бы еще месяц в Сирии просидел, решая их вечные конфликты!
— Но почти решил же!
— Ты решишь, а они за неделю новый состряпают. Сколько раз просил не лезть? Сами разберутся!
— Я не могу не лезть, они же мои...
— Не твои!
— Ну, пусть не совсем мои...
— Вообще не твои! Твоих у тебя еще нет! — отрезаешь так яростно, что я на мгновение теряюсь.
А потом тихонько, невинно так вопрошаю:
— Хочешь сказать, что будут?
Тут смысл собственной фразы доходит и до тебя. Закрываешь рот и молча смотришь. А глаза такие... тот нарисованный кот удавился бы от зависти.
— Думаешь?.. — недоверчиво шепчешь. И я в ту же секунду решаю, что да, почему бы и нет, и вообще, кому, если не мне?
— В принципе, варианты есть... — отвечаю, задумчиво ковыряя пальцем твою петлицу.
Обнимаешь меня за талию, прижимая к себе и, не разрывая зрительного контакта, произносишь:
— Рано, но я запомню, что ты согласился.
— Не согласился, а сказал, что можно подумать...
— Сиэль!
— Третий век Сиэль, не ворчи!
— С тобой не поворчишь, так потом окажется, что никто ничего не говорил, и вообще ты во время разговора в Альпах спал!
— Эй, ну я же извинился! Такое всего раз было!
— Еще бы ты повторил!
— Свин неблагодарный, я тебе подарок делал!
— А овец обратно я собирал! Поштучно!
— Еще скажи, что тебе подарок не понравился!
— Кхм-кхм... — доносится сбоку аккуратное покашливание, и мы одновременно поворачиваем головы в сторону несвоевременного шума. Его источником оказывается тот треклятый ангел.
— Ну что?! — рычим в унисон, отчего Варахиил сжимается и будто меньше становится.
— Простите великодушно, господа. Вы, конечно, безумно весело ругаетесь, но... тут через полчаса утренняя служба начнется, как бы у священника сердце не прихватило... Здесь же все архангелы собрались…
Переглядываемся.
Улыбаемся.
Я шевелю кистью, ставя ограждающий экран, чтобы больше никакой шум не помешал.
Ты отступаешь на шаг, берешь мои руки в свои и, на мгновение склонившись в полупоклоне, легко целуешь кончики моих пальцев.
Затем выпрямляешься.
В рассветном облаке расписные стены собора полыхают золотом, огнем и зеленью. Опускаю ресницы, зажигая сотни свечей вокруг, и мысленно раскрашиваю их пламя в синий — приятное лазурное дополнение к этой пропитанной солнцем картине.
И в твоих глазах, кажется, тоже разливается теплое золото, когда ты уверенно говоришь:
— Согласен ли ты, Сиэль...
Несмотря на всю торжественность момента, не дослушиваю, поднимаюсь на цыпочки и в самые губы шепчу:
— Согласен. Но ты вообще подумал, кто нас венчать будет?
Улыбаешься и, едва касаясь губами моих губ, отвечаешь:
— Ты.

18.04.15.

Ливень

Гроза началась как всегда не вовремя — Сиэль и без того не слишком любил ее, а уж поздним вечером на проселочной дороге, будучи запертым в тонкие стенки экипажа и подавно. Услышав первый раскат грома, скользнувший ломким льдом по позвоночнику, он незаметно вжался в спинку сиденья и, прикрыв глаза, постарался отрешиться от мирского.
Удавалось плохо, и более всему неудаче способствовала размеренная, ни на миг не прерывавшаяся речь его демона с сиденья напротив. Себастьян имел вид до отвращения умиротворенный и спокойный — это действовало на нервы Сиэля с удвоенной силой, и список подозреваемых никогда еще не казался таким длинным.
Со вторым раскатом экипаж ощутимо тряхнуло, и Сиэль, дернувшись, на чистых рефлексах забился в угол сидения. Все-таки, чего-чего, а грозы он боялся. Импульсивно, по-глупому, но неотвратимо. К сожалению, такую его реакцию не заметить Себастьяну было невозможно: бархатный голос оборвался, и на Сиэля с тщательно завуалированным беспокойством взглянули внимательные глаза.
— Милорд, с вами все в порядке? — тлеющий огонек в середине зрачка мигнул и вспыхнул ярче.
Сиэль поморщился, запоздало принимая невозмутимо-безразличный вид, и покачал головой.
— Естественно. Что, говоришь, там с судьей?
Себастьян на долю секунды недоверчиво скривил губы — никто, кроме привыкшего к его мимике адресата, не заметил бы этого жеста неодобрения — и продолжил:
— Судья Уильямс пребывал в своем особняке на Гровер-стрит и никак не…
Вспышка молнии осветила мягкий полумрак салона, острым металлическим отблеском пробившись сквозь затемненное окно. Сиэль, ничуть не успокоенный «отрешением», нервно переплел пальцы, пытаясь скрыть дрожь.
— Что до маркиза Веллингтона, то он…
Шумевший ливень, звонкой дробью полирующий крышу, лишь усиливал ощущение локального конца света в одной отдельно взятой коробке на колесах. Сиэль успел сотню раз пожалеть, что повредничал и отказался вернуться домой более традиционным и безопасным способом — у демона на руках. И теперь злился на весь мир, начиная непогодой и заканчивая Себастьяном, а потому слушал того вполуха.
Экипаж снова вильнул, послышался плеск воды и короткое ощущение падения — очевидно, на дороге попалась яма. И это оказалось последней каплей: Сиэль, окончательно наплевав на подобающий внешний вид (все равно, кроме демона никто не видит), поджал ноги, забрался на сидение полностью и, застыв там слегка подрагивающей мышкой, закрыл глаза.
— Милорд? — теплый, как любимое одеяло, голос Себастьяна только усугублял ситуацию: Сиэлю хотелось тепла, света и домой. Но гордость не позволяла потребовать ни первого, ни второго, ни третьего.
— Читай.
— Не думаю, что это будет лучшим решением, господин… — Сиэль вздрогнул, когда обжигающе-горячая ладонь стерла выступивший на его лбу зяблый пот, и машинально распахнул глаза.
Бледное лицо демона оказалось чересчур близко — даже при таком слабом освещении Сиэль мог с удивительной точностью посчитать его ресницы. Не к месту длинные и абсолютно не красивые, конечно.
— Глупости, я в порядке, — непримиримо отозвался он, слабо помотав головой, отчего затянутая в атлас кисть соскользнула со лба. Шум стихии почти заглушил его голос, действуя на сознание не хуже морфия, от которого начиналась мигрень и возникали ужасающе реалистичные кошмары.
Сиэль закусил изнутри щеку, чтобы перебить легкой болью против воли возникшую в сознании череду картин — алое на серых камнях, алое в мутной воде, алое в слепо раскрытых глазах. Слишком много алого. Сиэль ненавидел дождь.
И его демон об этом прекрасно знал.
Около виска мазнуло теплым дыханием, и тяжелый вздох на миг заслонил собой мерзкий звук падающих капель. Знакомые руки, не спрашивая позволения, настойчиво потянули его на себя и как-то очень уютно обняли. Сиэль снова закрыл глаза, прижимаясь лбом к воротничку чужой рубашки, и разрешил себе — исключительно на время ливня — отступить.
— Простите за это объятие, но я совершенно точно читал, что психологи советуют…
— Ох, замолчи. Сейчас оно вполне допустимо.
— Это ведь не значит ничего особенного, верно, господин? — в меру вежливо осведомился Себастьян, но губы его тронула мягкая улыбка, на сей раз адресатом незамеченная.
— Разумеется, — фыркнул Сиэль и едва слышно добавил, отчасти надеясь, что сквозь дождь его не услышат: — Только не отпускай.
Но демон услышал. И в ответ его была искусно вплетена отнюдь не демоническая нежность:
— И не собирался.

3.05.15.

Зонт

Пепельно-серая макушка мелькает впереди, контрастно выделяясь на фоне разноцветных пятен-зонтов, и я замираю в ошеломленно-неверящем ступоре узнавания. Очеловечившийся до безобразия, чувствую, как покрывается мурашками кожа, и до рези в глазах всматриваюсь в того, кто слишком похож.
Погода не самая удачная, кажется, над Лондоном перевернулась Атлантика, а я стою, как дурак, выронив зонт, и, совершенно не чувствуя промокшей насквозь одежды, откровенно пялюсь на приближающегося мальчишку. Просто потому, что не верю.
Он идет медленно и без зонта. Идет спокойно, расправив плечи и вскинув голову, будто наслаждается ливнем и никуда не торопится. Идет так, словно нос еще не покраснел от холода, а губы не дрожат. Воистину, его характер никакими рекурсиями не вытравишь.
Наши траектории совпадают, и я почти с маниакальным предвкушением жду, когда он подойдет ближе. Я ничего не собираюсь делать, не посмею ничего сказать, даже посмотреть дольше дозволенного простому прохожему не рискну. Но раз судьба, случай, неточность расчетов — что угодно! — свела нас на этом перекрестке спустя сто двадцать лет, я буду полным идиотом, если упущу возможность хотя бы издалека, хотя бы так проверить. Едва ли мне повезет снова: подобные ошибки с расчетами вероятностей Жнецы совершают, как правило, лишь единожды.
Наконец могу различить выражение его лица. Он улыбается — краем губ, осторожно, но искренне — и шевелит губами, неслышно подпевая музыке в наушниках. Он кажется умиротворенным, радостным и счастливым. Даже в просмотренной мельком ауре нет темных пятен: совершенно ровный психологический и эмоциональный фон. Нормальный. Человеческий. Такой, какого он всегда был достоин и который я не смог бы ему подарить.
Он вырос. Ему идет быть взрослым. Не возмужавшим — это еще впереди, — но уже совершенно точно не ребенком. Вдвойне приятно увидеть его таким. Хотя, безусловно, ребенком он тоже был очаровательным, пусть и немного вредным.
Расстояние между нами сокращается до нескольких ярдов, и он, наконец, замечает чудака, стоящего на его пути и бессовестно обнимающего его взглядом. Моргаю, чтобы притушить не к месту вспыхнувшие алым радужки.
Он научился улыбаться глазами — в уголках век и на переносице собираются лучики морщинок, словно он вот-вот рассмеется. Наверное, мой вид располагает к этому — он окидывает меня взглядом непонимающе-удивленным и останавливается.
Я каменею. Он не может меня помнить. Не должен. Я лично позаботился об этом.
— Вы, кажется, уронили, — пока я прокручиваю в голове, как мантру: «Невозможно, невозможно, невозможно…», он наклоняется и поднимает мой зонт. — С вами все в порядке?
Киваю, прежде, чем соображаю, что происходит. Почему-то проносится мысль, зачем я выбрал зонт дикой ярко-малиновой расцветки с квадратными синими совами и хаотичными желтыми каплями неясного значения: то ли желток, то ли монеты, то ли краску случайно разлили. Не зонт, а дебют авангардиста.
— Да, — голос хриплый, срывающийся. Не смотри на меня так, прошу тебя. В тебе сейчас так много света, что слепит глаза. Или наоборот: он был всегда, но мне только теперь удалось разглядеть?
Ты — такой, каким мог стать, если бы не я. И твоя душа сейчас неизмеримо прекраснее, чем я когда-либо мог предположить.
— Мистер, возьмите ваш… зонт, простудитесь же, — морщинки становятся глубже, когда он оценивает сов, и я отчаянно ясно вижу, что эта улыбка — настоящая.
Чувствую почти гордость за него и удивительно сильное удовлетворение. Он научился жить.
А вот губы обветрены. Интересно, он до сих пор облизывает их слишком часто?
За бесконечно долгое и ужасающе краткое мгновение, что забираю из его рук проклятый зонт — с хирургической точностью, чтобы ненароком не прикоснуться, — впитываю взглядом мельчайшие, знакомо-незнакомые детали. Потертую лямку рюкзака на плече, трогательно-острые ключицы в распахнутом вороте тонкой ветровки, взлохмаченные влажные волосы — чуть длиннее, чем я привык, прозрачный лазурит в мочке уха и глаза — сумасшедше-синие глаза без единой тени страха, боли и горя. И узнавания.
— Вы очень любезны, спасибо, — буквально выдавливаю из себя слова, намеренно делая их холодными и пропитанными спонтанной неприязнью, обрубая любые возможные зацепки для продолжения разговора.
Ему лучше без тьмы, это очевидно.
А я как-нибудь справлюсь.
Он тушуется, озадаченный и немного обиженный моей интонацией, и, коротко кивнув, огибает меня, чтобы продолжить свой путь.
Хороший, светлый, долгий путь.
Улыбаюсь, окрыленный и успокоенный этой мыслью, и оборачиваюсь.
Провожая взглядом узкую спину, еле слышно шепчу свое личное, самое искреннее и потому истинное благословение, первое за долгие-долгие века:
— Будь счастлив, Сиэль.
Его плечи вздрагивают, но он не оглядывается. Значит, решил, что послышалось. Это к лучшему.
Глубоко вздыхаю, открываю зонт и любуюсь причудливым, словно пластилиновым, оперением сов, параллельно подбирая ассоциации для желтых пятен: пуговицы, блины, ягоды, бусины?
Почти убеждаю себя, что все в порядке, когда за спиной раздается досадное:
— Поверить не могу, ты посмел решить за меня, что помнить, а что нет, а теперь еще и незнакомцем прикидываешься. Учти, Себастьян: второй раз этот фокус не пройдет.
И я вдруг отчетливо понимаю: звезды.
Сияющие звезды.


16.09.15.

Зефир

Нежно-розовая пена юбок ниспадает до самого пола, белоснежные кружева перчаток охватывают тонкие запястья, плотная и одновременно не оставляющая места воображению вуаль окутывает хрупкую фигурку невесомым ореолом, лишь лиловые ирисы в букете разбавляют картину.
Я смотрю, как Элизабет медленно, явно волнуясь — вон бедный букет в пальцах стиснула, — ступает по темно-бордовой, как опавшие осенние листья, ковровой дорожке.
Скользит вдоль скамей, затянутых многими футами кремового атласа, украшенных букетами живых цветов: вновь ирисами, но уже белыми, и множеством роз, тоже снежных.
Идет ко мне мимо десятков лиц: радостных, и делано равнодушных, и скрытно-завистливых, и тихо торжествующих.
А я стою, облаченный в какой-то совершенно невообразимый костюм, к счастью, черный — одно из немногих темных пятен здесь, машинально отсчитываю такты в вальсе Мендельсона, наблюдаю за ее приближением и вдруг понимаю.
Зефир. Она похожа на зефир — такой же розоватый, воздушный, ломкий и до невозможности приторный.
Я не люблю зефир. И никогда не любил. Говоря откровенно, меня от него тошнит. От бескомпромиссной сахарности и отвратительной сухости — или липкости, зависит от вида — хочется немедленно прополоскать рот студеной водой. А лучше и зубы почистить.
Это вам не какой-нибудь классический темный шоколад, с ненавязчивой сладостью на кончике языка и изысканной горчинкой у корня.
«Ни за что», — мелькает крамольная мысль. Мимолетная, она сулит такое количество проблем, что контракт с демоном покажется приятным вечерним променадом. От меня отвернется свет, перестанут принимать в большинстве знатных домов Лондона, деловые партнеры дважды подумают о продлении сотрудничества и, скорее всего, откажут; в конце концов, рухнет моя репутация в теневом мире — глупо думать, что там людей не заботит чистота и совершенность «ширмы».
Все это вспыхивает в сознании цельной, застывшей картиной.
А зефир… Лиззи все идет. Шествует. Неумолимо.
К черту свет, партнеров и репутацию — с такой концентрацией зефира я заработаю диабет до тридцати.
Последний взгляд в ее сияющие глаза — даже сквозь вуаль видно, отчего выходит слегка зловеще, — и я решительно разворачиваюсь к священнику.

***

Кто-то не слишком ласково теребит меня за плечо. Издалека доносится приглушенный и подозрительно знакомый недовольный голос.
С трудом разлепляю ресницы и несколько секунд беззастенчиво пялюсь на замершего надо мной Себастьяна.
— Милорд, — во вкрадчивом голосе чувствуется привычная горчинка. Наконец-то. — Что я говорил вам насчет чтения ужасов перед сном?
Шоко…тьфу, спаситель мой. Как же вовремя иногда он меня будит.
— Себастьян?
— Да, милорд?
— Никакого зефира в доме. Это приказ, — непререкаемо заявляю я и плюхаюсь обратно на подушку.
Алые искры в глазах демона подтверждают, что приказ понят правильно.

8.02.16.

Почти («Прочти в моих глазах»)

Небольшое вступление:
* Время действия раньше, чем в "Латте". Вроде как начало совместной жизни ;)
* Не так давно пришла просьба написать "слабого" Сиэля. За это Снежке отдельное спасибо :)
* Сегодня у меня был праздник, так что этот драббл — небольшой подарок для всех пч. Вы чудесные! Спасибо за то, что вы есть. ^^

***

Честно говоря, был бы до сих пор слугой — дал бы сам себе расчет, причем без рекомендаций. Но я больше не твой дворецкий, и, на самом деле, это — отягчающее обстоятельство. В моем новом, долгожданном и нежданном одновременно статусе я не имею права ошибиться. То есть совсем. Тем более в таком животрепещущем вопросе, как твое здоровье.

И все-таки это случается. Ты возвращаешься домой, улыбаешься устало и уже почти привычно тянешься ко мне за поцелуем. Почти — ключевое слово.

Мы вместе чуть меньше месяца — это непостижимо долгий срок, знаешь? Такие вещи очень остро чувствуются, если мечтал о них не одно десятилетие.

Ты выглядишь измотанным, часто трешь глаза, сонно клюешь носом над тарелкой и совсем не реагируешь на мои слова. А я меж тем дважды вставляю фразу о том, что неплохо бы завести кошку.

Мне бы тогда заподозрить, не настолько же старый я демон, чтобы не помнить, как ты болеешь. Но под вечер от твоей усталости не остается и следа: ты снова проигрываешь у меня в шахматы и, ничуть не расстроившись, подлезаешь под бок, чтобы рассказать о прошедшем дне.

А утром, ближе к рассвету, меня будит твое шумное дыхание. И когда я, перепугавшись спросонок, дотрагиваюсь губами до твоего лба, он пылает.

Я никогда не привыкну к страху за тебя. Он зудящий, болезненный и чрезвычайно живучий. Но не меньшее мучение приносит моя собственная беспомощность. Ты распахиваешь глаза — мутные, опаленные болезнью, — и я мучаюсь вместе с тобой, потому что слишком ясно осознаю: моя сила, древняя и смертоносная, несмотря на всю любовь к тебе, бесполезна в борьбе против банальной простуды. Так глупо.

Вскоре я понимаю, что бесполезна не только сила, но и в высшей степени рациональные доводы: ты, шатаясь, добредаешь до ванной и захлопываешь дверь перед моим носом. А еще через двадцать минут, попытавшись тайком (не выходит, естественно) проглотить какую-то химическую гадость, призванную «устранить все симптомы гриппа и простуды», совершенно серьезно собираешься в офис.

— Пустяки, со мной все хорошо, — сипишь с непроницаемым лицом и напрочь игнорируешь список причин, почему фирма проживет без тебя пару дней.

Твой уход похож на бегство.

Остаюсь один в твоем — нашем — доме и с недоумением анализирую произошедшее. Хотел бы не замечать, но…

Ты не подпускаешь меня. Отгораживаешься, пусть неосознанно, и опасаешься? Не доверяешь?

Как иначе можно расценить все те неловкие бытовые мелочи, буквально пропитавшие нашу жизнь? Ты сам ходишь за покупками, сам готовишь либо ешь приготовленное экономкой неясного происхождения, она же следит за домом и, хуже всего, гардеробом.

А что прикажешь делать мне, Сиэль? Какое место ты отвел для меня, кроме очевидного? Я привык заботиться о тебе, более того, воспоминания о моей службе в качестве дворецкого со временем стали самыми светлыми. Я был нужен тебе, я чувствовал себя важной — незаменимой! — константой твоей жизни.

И, что бы ты ни думал сейчас, моя свобода — равно как и твоя — осталась всего лишь формальностью, притом весьма условной. Мы связаны кровью и самой могущественной силой в этом мире. Почему же тебя так пугает то, что я вновь хочу готовить тебе завтраки?

Просто, как и прежде, я не желаю ни с кем тебя делить.

***

«Я боюсь».

Эта мысль в сознании, словно нецензурное граффити на стене Британской библиотеки. Ругаюсь и злюсь на себя беспрестанно, раз за разом разбирая свой страх на кирпичики, — и в итоге все равно возникает новая кладка. Только с места на место дергается, как границы государств в Средневековой Европе. А толку-то? Но я все еще доверяю тебе... почти.

Мы с тобой живем вместе… месяц? Кажется, пару вечностей уже пролетело. Нет, я не против, всеми руками «за», и ногами тоже, и даже твоим кошачьим хвостом.

Сейчас я с небывалой легкостью могу описать свое счастье. Оно — живое. Сидит вместе с нами на диване, легко касаясь крохотной ладошкой наших плеч, и смеется твоим густым тягучим смехом. Оно играет с нами в шахматы — я проигрываю почти каждый раз, и тогда оно мурчит утешительно и укрывает твоими руками, как теплым пледом. А еще — рассыпается звездным полотном на белоснежном потолке нашей спальни и застывает пыльцой на припухших губах.

Только хрупкое оно очень. Настолько, что хочется пухом обложить и, не дыша, любоваться.

Оказывается, я отвык быть с тобой. Так невыносимо долго пытался приучиться жить без тебя, и еще дольше — ждать тебя, что теперь, когда все близко и все можно, — я теряюсь. Цепляюсь за свою привычную одинокую жизнь, словно оголодавший клещ — за ногу нерадивого лесника.

Глупо, но я действительно не знаю, как себя вести. Как быть с тобой теперь, снова? Нет того графа и нет того дворецкого-демона, и никогда уже не будет. Только я и ты. Кажется, столько рамок время разрушило — взять хотя бы терпимость обществом неформатных отношений, не говоря уже о всяких слугах-контрактах, — а легче не стало. Наоборот, теперь думается, мой — наш — поиск и испытание были всего лишь первым актом, а впереди еще штук пять.

Ты меня… ну, понятно. Это видно во всем. Ты ведь даже бывшие обязанности на себя взвалить пытаешься. Зачем? Неужто правда думаешь, что я позволю себе унизить тебя подобным образом?

А когда внезапно простываю, становится еще хуже… Я же помню, как не нравилось тебе возиться со мной-ребенком, особенно, когда очередной приступ астмы подкрадывался. Нет, безусловно, ты заботился, кормил, лекарствами пичкал, но — будем честны, Ян! — забота о больных людях — не твой профиль. И мне совсем не хочется тебя принуждать. А еще — разочаровывать своей человеческой слабостью.

Поэтому идея сбежать на работу кажется идеальной: за день, при удаче и убойной дозе лекарств, можно подлечить себя, а вечером (чем позднее, тем лучше) благополучно вернуться домой, чтобы наутро повторить эксперимент.

Нужно признать, хватает меня почти до обеда. В кабинете имеется отличный диван винной расцветки, мягкий ровно в той степени, чтобы сгодиться для дневного сна, и, так как неотложных дел в офисе нет, я спокойно использую его по назначению, предварительно обчистив личную аптечку. Сплю беспокойно (кажется, жаропонижающего все же пожалел), просыпаюсь в поту, и голова раскалывается так, словно в ней сотня машинисток «Войну и мир» набивает.

Становится очевидно: нужно что-то посерьезнее противовирусных и анальгина. На часах — двенадцать, и, прежде чем отправиться в больницу, я решаю позвонить домой.

***

Успеваю убраться в квартире (медленно, но верно я все же избавлюсь от твоей экономки) и начать готовить обед, когда неожиданно ты звонишь.

Ты вообще редко это делаешь, ведь позвать меня теперь — легче не придумаешь. А ты звонишь, и один этот факт заставляет нервно выключить конфорки: еда подождет.

— Сиэль?

— Привет, не скучаешь? — голос, мягко говоря, нездоровый. Что же ты творишь, взрослый ребенок?

— Как ты себя чувствуешь? — бесцеремонно пропускаю мимо ушей твой вопрос. Мы оба знаем, он риторический.

— Совсем неплохо, — серьезно? Сиэль, я ложь в твоем голосе за версту чую, особенно теперь. — Думаю, задержусь на несколько часов, не жди меня, ладно? — пытаешься говорить бодро, а получается… такими темпами скоро кашель присоединится. Умеешь же разболеться меньше, чем за сутки. Жаль, что крепкий иммунитет не шел дополнительным подарком после излечения от аллергии.

— Конечно, — невозмутимо отвечаю и кладу трубку.

Я не лгу, ведь ждать действительно не собираюсь. Я просто возникаю в кабинете секунду спустя и, позволив себе полюбоваться смущенно-ошарашенным выражением твоих глаз, подхватываю тебя на руки и возвращаю домой.

Сеанс подпольного самолечения подошел к концу, Сиэль.

***

Укутываешь меня в три одеяла, засовываешь градусник подмышку, вручаешь кружку с чем-то горячим и, судя по остаткам обоняния, малиновым — и, скрестив руки на груди, выжидающе замираешь у постели. Взгляд такой, что возникает непреодолимое желание укрыться одеялом с головой и поиграть в игру «Я в домике».

— Ну и что это было? — ты злишься? Упс.

— О чем ты? — мне бы еще ресницами невинно похлопать, но сил нет даже в голос недоумения подпустить.

— Сиэль, ты заболел, — констатируешь осуждающе. А кто мне накануне ведерко мороженого с фруктами притащил?

— Не тот прототип сэр Акула пера в свое время выбрал, ой не тот…

— Сиэль… — садишься на кровать и, внезапно протянув руку, щелкаешь меня по носу.

— Эй!

— А нечего врать, когда плохо, — меланхолично отзываешься, и я тушуюсь. И как узнал только? Вроде прилично выгляжу...

— Ты мог бы вызвать скорую, — тихо предлагаю я. — Я не очень люблю болеть дома.

Вообще болеть не люблю, да и кто любит? Что до дома… когда один, сложно бывает до ванной доползти, не то, что укол поставить или чай сделать. Больницы — они в этом плане надежнее. Да и привык я к ним.

— Болеть дома, в мягкой постели да еще с таким уникальным специалистом по простудам, как я, намного лучше пребывания на больничной койке, — отвечаешь упрямо, и я кошусь на тебя исподлобья: почему так упорствуешь? О тебе ведь думаю!

— Не хочу! Слушай, я же… — восклицаю и осекаюсь, поймав твой взгляд. Что я сделал не так, Ян? Отставляю полупустую чашку на столик, сворачиваюсь в клубок под одеялом и, не смотря на тебя, бурчу: — Ладно. Лечи, если хочется.

***

Стою на кухне, методично размешиваю отвар целебных, собственноручно собранных трав, а в голове звучит твое резкое «Не хочу!». Ты это так сказал, будто скальпелем провел. Зачем?

Настолько неприятна моя забота? Или чего-то боишься? Как ты можешь вообще чего-то бояться, когда я рядом? Знаешь же, что уберегу.

Сбор выпиваешь неохотно: хмуришься, делаешь паузы между глотками и отводишь глаза. Я молчу и тщательно растираю тебе грудь согревающей мазью, а после, вновь укутав в одеяло, устраиваюсь рядом.

Не понимаю, почему ты так рьяно сопротивляешься, но будь уверен — выясню. Пусть сейчас мы — почти вместе и почти семья, ты от меня уже не отделаешься, Сиэль. И видит твой неназываемый, я этому рад.

Нам просто нужно привыкнуть — и это вполне естественно. Я ведь за прошедшую сотню лет тоже изменился — не радикально, конечно, это не в моей природе, но ощутимо. Очеловечился, можно сказать. А ты — повзрослел (почти во всем, как выяснилось). Глупо думать, что мы с первого мгновения научимся понимать друг друга с полуслова. Вот с полувзгляда — это да, это пожалуйста. Только слишком размыто порой выходит.

Жар немного спадает, и ты засыпаешь, доверчиво уткнувшись носом в мою шею. Почему же бодрствуя — шарахаешься? Убаюкивающе поглаживаю тебя по волосам, мысленно добавляя в лист назначений промывание носа и разговор по душам. Ужинаешь вяло, оно и понятно: температура вновь поднимается. Решительно готовлю холодные полотенца, напрочь игнорируя твое протестующее шипение.

Я столько раз терял тебя, так долго искал, и ты такой… человек. Хрупкое, недолговечное создание, способное погибнуть от банального гриппа. Что, кстати, уже случалось. Можешь ли ты представить, как мне страшно? И как ценно каждое мгновение? А ты — шипишь и готовить запрещаешь.

На мои поползновения с полотенцем — брыкаешься, со свистом втягивая воздух сквозь зубы. Ты такой смешной и — самую капельку — трогательно-нелепый, что я улыбаюсь и шутливо сменяю полотенце на губы.

— С-себастьян? — вздрагиваешь. Уже меня опасаешься, дожили!

Не выдерживаю:

— Может, скажешь, почему ведешь себя так, словно я тебя съесть собираюсь и все оттягиваю?

Кусаешь губы — еще одна новая, по-своему милая привычка — и с головой накрываешься одеялом. Пару секунд встревоженно обозреваю получившуюся композицию, после чего слышу угрюмое:

— Дурак ты, Ян. Неужели не ясно, что тебе жизнь облегчить пытаюсь?

— Всячески противясь моей помощи? — вырывается машинально. Я, кажется, немного зол.

— Можно подумать, тебе по вкусу с сопливыми мальчишками возиться… Я помню, — шепчешь едва слышно. Не был бы демоном, ни за что бы не услышал.

Так вот в чем дело. Не свою самостоятельность отстаиваешь, а мне неудобство причинить боишься? Все оказалось проще, чем я думал. Кажется, знаю, как поскорее вычеркнуть это горчащее «почти». Отставляю в сторону тазик с водой и осторожно приподнимаю одеяло за край там, где, предположительно, находится твоя голова.

— Значит, хочешь облегчить мне жизнь? — волей-неволей получается предвкушающе.

Но ты этого не распознаешь — зарываешься поглубже, пряча лицо. А про пылающий кончик уха забываешь. Как недальновидно с твоей стороны.

— Разве не очевидно? — говоришь глухо, но спокойно. Ни за что бы не подумал, что переживаешь.

Наклоняюсь и, потянув одеяло чуть сильнее, касаюсь покрасневшей мочки губами.

— Тогда позволь мне заботиться о тебе, Сиэль. Всегда и особенно, когда ты болеешь.

Замираешь, даже дышать перестаешь, а потом выглядываешь из-под одеяла и, щурясь, недоверчиво тянешь:

— Тебе что, действительно это нравится?

Не вижу смысла скрывать от тебя.

— Твоя болезнь? Определенно нет. А возиться с, как ты выразился, сопливым мальчишкой… — протягиваю руку и легко взлохмачиваю твою челку. Не отстраняешься. — Люблю.

Ошеломленно распахиваешь глаза.

— Так что укрывайся, я скоро вернусь.

Заваривая очередную порцию трав, не перестаю улыбаться.

***

Следующим утром лежу, честно закукленный в одеяло, и жду твой чай. Который из-за ненавистного привкуса малины пить горячим совершенно невозможно, но если незаметно провести по чашке самым краешком ногтя…

Входишь, светясь удовлетворением и гордостью — невольно отзеркаливаю твою улыбку. Может, все не так страшно, как я себе напридумывал?

— Держи, — вручаешь чашку и, быстро наклонившись, целуешь в висок. Благодарно киваю, прикрыв глаза. — У меня для тебя плохая новость.

Вопросительно вскидываю бровь и делаю глоток. Мерзость какая, бр-р.

— Марта попросила расчет. Говорит, нашла другое место, — поясняешь с такой подчеркнутой скорбью, что я фыркаю.

— Надо же, мне казалось, ей у нас нравится, — подыгрываю, стараясь не рассмеяться. Что ж, этого следовало ожидать. Ты еще долго терпел, если подумать.

Невозмутимо пожимаешь плечами:

— Жизнь так непредсказуема. Что будешь на завтрак?

Лукаво усмехаюсь и отвечаю:

— На твой выбор.

Ответ явно правильный — твой взгляд теплеет. Идешь к двери, бросая на ходу:

— Отлично, но сначала выпей чай.

Слышу, как спускаешься по лестнице, и неприязненно кошусь на чашку в руках. Всего одно выверенное движение…

И тут с первого этажа доносится твой раздраженный голос:

— И не вздумай его охлаждать!

Всхлипнув, зажимаю рот ладонью, чтобы не расхохотаться, и все-таки примеряюсь к чашке.

— Сиэль, я серьезно! Иначе лично поить буду!

Палец замирает на полпути. А потом решительно касается фарфорового ободка.

Пожалуй, иногда привыкать даже приятно.

23.04.16.



Озеро

Вода здесь разноцветная: у самого берега темно-зеленая, с глубоким синим отливом, а дальше, в центре озера — льдисто-серая. От нее пахнет сыростью и тиной — густой болотный запах, не знаешь, чего хочется больше: вдохнуть поглубже или зажать нос рукой.
Трава под спиной влажная и мягкая, только шею неприятно щекочут острые пики-травинки. Лежать вот так, слепо касаясь пальцами кромки воды — умиротворяюще. И холодно — рука постепенно немеет: озеро питают подземные ключи.
Небо — распахнутое настежь, бесстыдно-откровенное — серебрится усталой россыпью сумеречных звезд. Луны не видно: с каждым разом я прихожу все раньше. Слабый, с привкусом горького миндаля и мяты ветер до странности стыдливо овевает лицо, почти не касаясь тела. В ушах стоит едва слышимый плеск воды и ненавязчивый стрекот цикад. И тишина.
Она дымной пеленой окутывает меня в плотный неосязаемый кокон. От него холодит кончик языка и непривычно сильно шумит в висках. От него хочется скрыться — но выходит только неспешно, почти лениво обводить глазами зябкий излом горизонта и ждать. Главное — не забывать, что ждешь.
Наконец, в вязи фоновых звуков угадываются легчайшие шаги. Кажется, даже трава не приминается. Так тихо только листья опадают.
Потом, словно кто-то резко повернул рычажок громкости, возникает дыхание. Оно слегка сбившееся и оттого шумное: спешил?
Небо надо мной стремительно меняется: звезды рассыпаются стеклянной пылью и, погибая, отчаянной вспышкой озаряют склоненное лицо — неожиданно близко. Впервые получается так близко.
Лицо это чуждое здесь, слишком яркое. А еще — отчего-то знакомое. И так много страха видится в широко распахнутых темно-алых глазах: острого, жалящего, обжигающего. Чувствую, как водная гладь подергивается изумленной рябью, почти неуловимо.
Мне жаль Его. Он почему-то приходит на мое озеро каждый вечер. Является вот так неслышно, пытается приблизиться — вода бурлит от этих попыток.
Не знаю, что Ему нужно, но почему-то жду. Когда Он все-таки приходит, тишина обиженно дергает костлявым плечом и растворяется в озере. До следующего вечера.
Что нужно ей, я знаю. Она не злая, она, как может, утешает меня. И все же последнего шага я сделать не решаюсь — вода ледяная и мертвенно-окончательная, а от Него пахнет теплом. И жарким, жадным, бескомпромиссным солнцем. Оно согревает пальцы.
Жаль, что Он приходит ненадолго.
Вижу, как чужие губы приоткрываются и что-то шепчут. Я не слышу, ни разу не слышал, но улыбаюсь. Улыбка ужасно неловкая, словно непривычная для меня, но до того нужная — понимаю это столь же ясно, как вижу — Его лицо освещается ответной. Почему-то так странно видеть ее, такую нежную. Будто Ему тоже непривычно.
Чувствую огненные уколы под кожей, у самого сердца — и только потом замечаю, что меня касаются Его руки. Впервые, бережно, но непреклонно оглаживают плечи — и приходит осознание сырой одежды и напрочь промерзшего тела. От ловких пальцев пунцовыми цветами распускается тепло и грозит добраться солнечными побегами до самых студеных подземных ключей.
Меня мягко, но решительно тянут на себя, и я впервые слышу стук собственного сердца — слабый, обрывистый, но живой.
Удивленно поднимаю руку и, помедлив, касаюсь Его щеки. Теплая, такая, что кончики пальцев прошивает колючими искрами. Ежусь и, улыбнувшись сверкнувшим глазам, уже уверенно дотрагиваюсь до волос.
Мне так невыносимо хочется спросить: «Кто ты?», но слова застывают облаками пара, едва сорвавшись с губ.
И тогда я спрашиваю иначе: рвусь взглядом в самую суть алого, касаюсь чужого сердца, чувствуя, как мое — надрывно, нелепо-смело — выстукивает самый важный вопрос.
Его отзывается тут же, словно только и ждало, когда я наконец решусь позвать. И ослепляет волной пылающего солнца, оплетает лучами-венами и поит чистой нежностью-весной.
С улыбкой я закрываю глаза. Тишина отступает.
***

Чувствую легкое головокружение, сухость свежей сорочки и запах чадящих свечей. Медленно прокручиваю в памяти произошедшее и понимаю, что такого сильного приступа пневмонии у меня еще не было.
Не открывая глаз, ощущаю, как прогибается рядом матрац, и слышу приглушенное, облегченно-насмешливое:
— Господин, не прикидывайтесь спящим. Пора принимать лекарство.
В первый миг кажется, что привидевшееся — горячечный бред, что не было никакого озера, тишины и солнца. И Его тоже не было: куда уж мне.
Но по-настоящему испугаться я не успеваю.
Левой, заиндевевшей в воде ладони касаются теплые пальцы.
А сердце, на мгновение сорвавшись с ритма, отзывается эхом в чужой груди.

27.04.16

запись создана: 02.04.2015 в 18:14

@темы: Себэль, Работы, Kuroshitsuji

URL
Комментарии
2015-04-03 в 15:12 

Fuyu-no-Yume
Я ещё много хорошего натворю… ©
Буду первой...
Зарисовка 1. Вкус - слегка подслащённая прохладная вода. Цвет - приглушённые разноцветные переливы на иссиня-чёрном. Запах - ночная свежая влага, роса, земля, лёгкий цветочный оттенок.
Зарисовка 2. Вкус - лекарственный-горький (не травяной). Цвет - чёрно-бело-алый, с желтым росчерком. Запах - удушливо-терпкий, слегка пыльный... (у меня почему-то сразу мысли об аллергии :D).
Ну и уж сразу...
Зарисовка 3. Вкус - настой дубовой коры и ещё какой-то травяной сбор. Цвет - древесный, зелёный, серо-синий и тёмно-коричневый. Запах - пропитанного солнцем ветра (слегка весенний), древесный, влажный с травяной ноткой.
:fish:

2015-04-04 в 20:21 

В первой зарисовке было ощущение противоречия - сначала казалось, что Себастьян сам принёс кошмар Сиэлю, и потом сам же его помогает его развеять. Потом вроде бы выяснилось, что только второе. Вероятно, потому что в начале была фраза о том, что сон Сиэля спокоен, и потому что кошмар возник после того, как Себастьян открыл шторы и впустил лунный свет. Но неопределённое сомнение, не Себастьян ли был причиной кошмара, так и осталось. Образы рисуются очень легко. Текст похож на мелодию, но почему-то меня немного сбивали окончания "ою" (стеною, лентою, чередою...), хотя по стилю они, кажется, подходят. Финал приносит ощущение спокойствия, крепкого приятного сна, которым спит Сиэль, надежду, что все кошмары его жизни смогут когда-нибудь остаться где-то там, далеко, за лесами.

Вторая - ох, было больно терять крылья вместе с Сиэлем. У меня есть внутреннее клише о том, что отказ от крыльев не может привести ни к чему хорошему, очень чётко воспроизведённое в этом видео: www.youtube.com/watch?v=OBk3ynRbtsw. Но здесь ключевой момент - протянутая рука - превращает горечь и боль за Сиэля в тепло, и зарисовка завершается на этом ощущении тепла. Горько-тёплый финал )

2015-04-23 в 07:09 

S. Kaspij
Я не верю в страшные сказки.
dont_forget, Fuyu-no-Yume, спасибо, что отозвались:gh3: И за любопытные рассуждения-видения тоже спасибо))))

URL
2016-01-27 в 01:36 

Увидела этот арт - и сразу вспомнила "Убежище" ) Как будто иллюстрация )


2016-01-27 в 09:04 

S. Kaspij
Я не верю в страшные сказки.
dont_forget, бинго))) Именно на нее и смотрела, когда пришла идея))

URL
   

Et le ciel a mis ses ailes

главная